Личность

 

Родом из Магистрали

К 100-летию со дня рождения Григория Левина

 

 

Владимир ВОЙНОВИЧ

 

Левин Григорий Михайлович

 

...Среди собравшихся прошел шум: в холле появился пожилой, как мне казалось (ему было тридцать девять лет), человек в потертом сером пальто, с всклокоченной седоватой прической, в очках с толстыми стеклами. Это был Григорий Михайлович Левин, руководитель Магистрали. Дверь, у которой мы толпились, он открыл своим ключом и, войдя внутрь, артистическим движением метнул портфель на стол. Портфель плюхнулся, поехал, но у самого края остановился. Люди подступили к Левину, который, раскручивая кашне, рассеянно отвечал на вопросы. Протолкался к нему и я, напомнив, что звонил по телефону и вот пришел записаться.

 

 Записаться?!  удивился Левин, будто я просил его о чем-то немыслимом.  А с какой целью? Что вы собираетесь у нас делать?

 Я пишу стихи,  сказал я, оробев.

 Пишете стихи?  иронически переспросил Левин.  Неужели пишете стихи? Как это оригинально! Он пишет стихи,  сообщил он окружавшим его магистральцам, и те тут же весьма саркастически по отношению ко мне и угодливо по отношению к Левину захихикали. Получалось, что то, что они пишут стихи, это не смешно, а что я смешно.  Ну, ладно,  продолжил Левин, протирая очки.  То, что вы пишете стихи, это хорошо. Но у нас все пишут стихи, у нас настолько все пишут стихи, что я даже не знаю людей, которые стихов не пишут. Но для тех, которые пишут стихи, у нас мест больше нет. Есть места для прозаиков, драматургов, даже для критиков, а для пишущих стихи нет. Конечно, если бы вы имели какое-нибудь отношение к железной дороге

 

Я сказал, что имею отношение к железной дороге.

 

 Какое?  по-прежнему насмешливо спросил Григорий Михайлович.  Ездите на поезде? Встречаете на вокзале родственников? Провожаете?

 

 Нет. Я работаю путевым рабочим на станции Панки.

 Путевым рабочим?  Григорий Михайлович переспросил с недоверием, переходящим в почтение. Да и золотая молодежь растерянно притихла.  Вы без шуток путевой рабочий? На железной дороге? Так вы бы с этого и начали! Тогда вы нам очень нужны для статистики. Меня начальство постоянно корит, что у нас в Центральном доме железнодорожников мало железнодорожников. Оставайтесь. Но сегодня я с вами поговорить не смогу, а завтра приходите в Литературную газету. Я там временно заменяю Огнева.

 

Кто такой Огнев, я не знал, однако Левин сообщил о временной замене собой этого человека с гордостью, которая побудила меня предположить, что Огнев это очень большой человек, может быть, даже больше самого Левина.

 

 Приходите,  повторил Левин,  приносите стихи. Почитаем, подумаем, поговорим Друзья мои,  обратился он уже ко всем.  Прежде чем начнем сегодня работать, сообщаю вам о наших успехах.

 

*  *  *

Точно в назначенное время у входа в Литературную газету я был остановлен вахтером, который выспросил, кто я, куда иду. Я объяснил, что иду к Левину, который временно заменяет Огнева.

 

 Ах, Огнева!  Вахтер заглянул в какой-то список, в котором он искал, конечно, не Огнева, а меня. Огнева он знал и без списка. А меня нашел и пропустил.

 

В лифте я поднимался вместе с полной женщиной, державшей на растопыренных руках ворох бумаг, сверху прижимая их подбородком. Она доехала до четвертого этажа, локтем или животом как-то открыла лифт, вышла, затем железную дверь толкнула назад ногой. Я сомкнул внутренние деревянные дверцы, нажал на кнопку шестого этажа. По дороге быстро вытащил из-за пазухи общую тетрадь. На шестом этаже растворил деревянные дверцы, а перед железной дверью задумался, не зная, как поступить. Ручки нет, есть загогулина, приспособленная, вероятно, для открытия двери, ну а вдруг это не то? Вдруг я на это нажму, и лифт вместе со мной рухнет? Почему же я не посмотрел, как поступила та женщина?

 

Мимо зацокала каблуками еще одна.

 

 Извините,  обратился я к ней через сетку,  я не москвич, первый раз в жизни еду в лифте. Я не знаю, как выйти.

 

Она посмотрела на меня с большим любопытством. Возможно, впервые видела столь дикого человека. Улыбнулась и показала, что делать.

 

Дверь с табличкой В.Ф. Огнев я нашел без труда. Постучался. Дверь распахнулась, и в проеме с телефонной трубкой в руках появился Григорий Михайлович. Он был в рубашке со сдвинутым набок галстуком (пиджак на спинке стула), чем-то воодушевленный, озабоченный и лохматый.

 

 Ах, это вы! Заходите. Садитесь, я договорю по телефону.

 

Я скромно опустился на стул, приставленный к стене, и подтянул штанины, чтобы не вытягивались на коленях. Положил на колени тетрадь. Огляделся. Кабинет небольшой. Известному человеку, каким был, очевидно, Огнев, могли бы выделить что-нибудь посолидней. Стены белые с желтизной, слева от окна черно-белый портрет Маяковского. Стол покрыт грудой бумаг, наваленных на него в виде стога. На вершине стога лежит уже знакомый мне портфель один из двух замков оторван, ручка подвязана шпагатом.

 

Левин говорил стоя, прислонившись к стене.

 

 Так вот, я вам сказал,  кричал он, одной рукой держа трубку, а глазами и сложным движением лицевых мускулов делая мне непонятные знаки,  вы слишком злоупотребляете глагольными рифмами. Ими пользоваться можно, но очень умеренно. А вы пишете волновал рисовал, пахал обскакал. Кстати, к обскакал есть прекраснейшая рифма аксакал. Дарю вам бесплатно, и на этом привет, у меня посетитель.

 

Положил трубку, обратил свой взор на меня.

 

 Все, я освободился, читайте.

 Что читать?  опешил я.

 Читайте то, что вы пишете,  строго сказал Левин.  Если стихи, то читайте стихи.

 Прямо сразу?  заколебался я.

 Почему же не сразу?

 

Я засуетился, стал торопливо листать тетрадь.

 

 Вы что же, наизусть не помните?  удивился Левин.

 

Я и вовсе сник.

 

 Почему же? Помню, но боюсь сбиться.  Листаю дальше: Матери, Отцу, Тете Ане, Сестре Фаине. Боже, все это детский сад! А вот это все-таки ничего.  Море!  объявил я громко.

 

 Что?  вздрогнул Левин.

 Море,  повторил я и стал читать:

 

Остывает земля.

Тени темные стелются медленно.

И внизу корабли

 

Зазвонил телефон.

 

 Извините!  Левин схватил трубку.  Алло! Слушаю! Рад вас приветствовать.  Прикрыв трубку ладонью, шепотом мне: Читайте, читайте.

 

И внизу корабли

опускают за борт якоря

 

Левин в трубку:

 

 Ну, конечно, я вам говорю, это чистый Багрицкий. Помните, как у него: Ах, вам не хотится ль под ручку пройтиться? Мой милый, конечно, хотится, хотится Отводя трубку от губ, машет свободной рукой, делает мне рожи и шепчет:

 

 Ну что же вы не читаете? Читайте, не обращайте внимания.

 

Я в смущении и сомнении продолжаю:

 

И вверху самолет

тянет по небу нитку последнюю,

и, как угли в костре

 

 И сразу же,  продолжает Левин в трубку,  возникает обстановка вокзала, и запах гари, и клубы пара, и вы ощущаете тяжелые усилия отходящего поезда, а может быть, между нами говоря, совсем не для печати Там около вас дам нет?.. Тяжелые усилия поезда и вакханалия совокупления. Вы чувствуете? А поезд от похоти стонет и злится: хотится, хотится, хотится, хотится Кстати, эти стихи положены на музыку. Никогда не слышали? Извините, у меня слух не очень, но я попробую вам напеть  Мне шепотом: Я вам говорю, не обращайте на меня внимания, читайте дальше.

 

Я читаю:

 

Догорает и тлеет заря.

Далеко-далеко

тарахтит катеришко измызганный

 

Левин поет:

 

 А поезд от похоти стонет и злится Нет, композитора я не помню. Может быть, это братья Покрасс, а может быть, и Богословский. Я не знаю. Хорошо, ладно, привет, у меня посетитель.  Положил трубку, повернулся ко мне: Неплохо. Тихо падают вниз звезды первые белыми брызгами Есть ненавязчивая аллитерация, и рифма измызганный брызгами не затаскана. Слишком литературно и кого-то напоминает, но для начала неплохо. Как это там? Остывает земля, тени темные стелются Как? Медленно? Очень даже ничего.

 

Я был потрясен. Не столько оценкой, сколько необычайными способностями Григория Михайловича. Даже не представлял, что такое возможно. Читать, петь, слушать, запоминать и все это делать одновременно. Кто так умел? Юлий Цезарь? Наполеон? Кто-то из них. Оробел еще больше. Опять пришла мысль, что если литературой занимаются люди с такими талантами, то куда же я-то суюсь? Правда, стишки мои мэтру вроде понравились. Но это он, может быть, просто так, из вежливости. Тем более что я железнодорожник. Думая о своем, пропустил какой-то его вопрос.

 

 Что?  переспросил я.

 Я вас спрашиваю, кого вы знаете из современных поэтов?  повторил Левин.

 

Из современных я уже знал кое-кого, но уверенно мог назвать только двух:

 

 Твардовский, Симонов.

 А как относитесь к Луговскому? Что думаете о Луконине, Недогонове?

 

Как из корзины, посыпались имена: Заболоцкий, Кирсанов, Казин, Кульчицкий, Наровчатов, Самойлов

 

Боже! Я потел, ерзал и ежился. Да откуда же мне знать все эти имена, если я не представляю себе даже, кто такой Огнев? Из десятка высыпанных имен некоторые я все-таки слышал, но стихов никаких не знал и Левиным тут же был, конечно, раскушен.

 

 Если хотите стать поэтом, вы должны всех названных мною авторов знать наизусть. Не говоря уже о Пастернаке, Цветаевой и Ахматовой. Литературная работа требует колоссальных знаний. А ваш Твардовский,  сказал он с упреком, словно Твардовский был моим плохо воспитанным сыном,  вчера пьяный валялся в канаве.

 

Это сообщение я воспринял как лестное. Ваш Твардовский. Я даже почувствовал себя ответственным за поведение Твардовского, защищая которого пробормотал: мол, с кем не бывает.

 

 Ну, хорошо.  Левин взглянул на часы и схватился за портфель. Вместе с ним он стащил со стола часть бумаг, которые с шелестом расстелились по полу. Я кинулся их подбирать, но был остановлен небрежным жестом:

 

 Бросьте, некогда. Вы что сегодня делаете? Хотите поехать на мое выступление?

 

Я не поверил своим ушам. Как? Неужели? Такой человек, заменяющий самого Огнева, предлагает составить ему компанию.

 

 Вообще-то, я свободен,  сказал я, скрывая волнение.

 В таком случае поехали.

 

Левин нырнул в пиджак, зажал под мышкой портфель и ринулся к дверям. Запихнувши тетрадь за пазуху, я побежал за ним. С каждой секундой темп ускорялся. Конец коридора одолели и запрыгали по лестнице вниз.

 

(Из книги Автопортрет. Роман моей жизни,

Москва, Эксмо, 2010)