Свидетели эпохи

 

Давид ТАУБКИН

ТРИ ГОДА ДЕТСТВА

(продолжение)*

 

* Начало см. № 7.

 

ГЕТТО

 

Через три недели после прихода немцев появилось распоряжение коменданта о создании в Минске гетто − района, куда в течение пяти суток должны переселиться все евреи города. Разрешалось взять с собой домашнее имущество. Поддерживать порядок в гетто должен был Еврейский Совет (Юденрат) и еврейская служба охраны. Состав Юденрата во главе с Ильёй Мушкиным назначили немецкие власти. Я хорошо помню этого несчастного человека, с распущенными седыми волосами, внешне похожего на Бен Гуриона. Мама, работавшая переводчиком в Юденрате, очень хорошо о нём отзывалась. Впоследствии немцы его расстреляли, как и начальника службы охраны гетто Зяму Серебрянского. Почти одновременно с созданием гетто появилось и распоряжение об обязательном ношении евреями старше 10 лет опознавательных знаков жёлтых заплат, которые следовало пришить на одежду на левой стороне груди и на спине. Евреям было запрещено ходить по тротуарам, посещать школу, театры, кино, библиотеки и музеи.

 

К нам стали приходить русские соседи с выражением сочувствия и с предложениями помощи. Первым пришёл Клементий Лисовский, с его сыном Кимом я дружил. Сам Лисовский был старым, обстоятельным человеком. Он сказал маме: Ты в гетто не ходи, я помогу вам спрятаться. Мама поблагодарила его, но сказала, что она не может рисковать своей семьёй и семьёй Лисовского. Она не думала, что гетто − это верная гибель! Думала, что жизнь будет нелёгкой, евреи будут ограничены в передвижении, будет голодно, но право работать сохранится ведь это необходимо оккупационным властям. Приходили и другие соседи и знакомые, приносили что-либо из продуктов, некоторым мама передавала на сохранение ценные вещи, в частности, мадам Зигель, эстонке, отдала каретные часы, и после войны та вернула их. Эти часы и сегодня стоят в моём доме. Почти всё остальное: мебель, пианино − осталось в доме: этот неходовой товар нельзя было обменять на продукты. В квартире оставалась Лёня, моя няня, полька, которая и должна была присмотреть за нашим имуществом.

 

Власти разрешили взять вещи и необходимую утварь. Даже дрова, так как предстояло зимовать за колючей проволокой, без возможности что-либо доставить в гетто. Всё это мы погрузили на телегу, а сами пошли следом по мостовой (по тротуару евреям ходить уже было запрещено) в гетто, в наше новое жилище по Обувной улице. Там в одной комнате разместилось нас тринадцать человек. Рядом имелась небольшая кухня с русской печью, где на таганке обитатели нашей комнаты и жители другой половины дома могли разогреть себе пищу. Семейное хозяйство вела тётя Песя, готовя нехитрую еду, которая делилась на всех и казалась очень вкусной. В первое время тётя пекла ржаной хлеб и жарила картошку на рыбьем жире, который маме удалось выменять за пределами гетто, но позже наш рацион стал гораздо беднее.

 Наш первый дом в гетто на ул. Обутковой

К осени стали доходить слухи о массовых убийствах евреев в окружающих местечках. Однако точных данных не поступало, нацисты тщательно скрывали свои преступления и распускали ложные слухи о переселении евреев и направлении их на работы в другую местность. Охрана гетто в первое время была не очень строгой, сплошной проволоки вокруг ещё не было, поэтому иногда приходила Лёня и приносила что-либо из продуктов, выменянных на вещи из нашей старой квартиры. Лёня очень боялась приходить в гетто, буквально дрожала от страха и старалась скорее уйти назад.

 

Однажды − это было, наверное, уже в октябре, на улице раздались выстрелы. В комнату ворвались полицейские из украинского отряда и стали грубо выгонять жильцов на улицу. Они погнали нас в сторону четырёхэтажной школы, самого высокого здания в гетто. Во дворе школы были собраны тысячи людей, на крыльце установлены пулемёты, направленные на толпу. Там мы простояли несколько часов. Затем поднявшийся на крыльцо немецкий офицер сказал по-русски, что те, у кого есть золотые предметы или деньги, могут пройти в здание школы, остальные будут подвергнуты репрессии. У нас с собой ничего ценного не было, кроме бумажных советских денег. Тётя Песя, взяв меня и Вову за руки, вместе с Лидой пошла к крыльцу школы, отдала эти деньги немцу, бросившему их в открытый чемодан, где уже лежали золотые кольца, оправы от очков, монеты и цепочки. Нас впустили в здание, подержали там некоторое время, после чего выгнали обратно во двор школы и повели под охраной в сквер перед Юденратом. Там продержали до вечера, а затем охрану сняли, и все задерженные смогли разойтись. Это была только репетиция расстрельной акции...

 

Вскоре нас переселили в Зелёный переулок, который был границей гетто. За нашим двором был уже русский район. Теперь к нашей семье добавилась Мария Борисовна Таубкина, вдова папиного брата Исаака, который умер уже в гетто. В той же маленькой комнате жила ещё одна семья: немолодая супружеская пара со взрослой дочерью и сыном лет 14-ти. Все шестеро (Мария Борисовна, тётя Песя, Вова, Лида, мама и я) − укладывались на ночь поперёк двух сдвинутых кроватей. Если одному надо было повернуться, поворачивались мы все. Питались мы теперь значительно скуднее: затирка суп, в котором плавало несколько галушек из ржаной муки, и кусок хлеба, вот и весь обед и ужин, а утром на завтрак пили чай с сахарином, заваренный травой, и съедали по куску хлеба.

 

Основной добытчицей еды была мама как работник Юденрата она получала 400 граммов хлеба в день, а, кроме того, изредка ходила в русский район и обменивала что-либо из вещей на продукты. Мама не была типичной еврейкой, но выход из гетто был сопряжён с огромным риском. Однажды её задержал белорусский полицай, но удалось откупиться мама, сняв с пальца, отдала ему обручальное кольцо. Пришла домой очень удручённая случившимся, но мужественно продолжала выходить за пределы гетто семью надо было кормить. Один раз тётя Песя, взяв саночки, вместе со мной подлезла под проволоку, и мы отправились на склад городской управы, где по ордеру, выданному нашим русским знакомым, удалось получить большой мешок мёрзлой картошки, невредимыми вернуться в гетто и долго питаться этой картошкой.

 

Трагические события 7 ноября 1941 г. не застали большинство обитателей гетто врасплох. Из Юденрата стало известно, что готовится акция, но район проведения и масштабы её не были известны. Вечером 6 ноября Лида увела меня и Вову из гетто на русскую сторону улицы Немига к маминой довоенной сослуживице по фамилии Кандыбо, а сама вернулась в гетто. Рано утром хозяйка повела нас на улицу Ворошилова в наш старый дом, к Лёне. Выйдя на Немигу и двигаясь по её русской стороне в сторону Республиканской, мы видели, что во всех подворотнях дежурят эсэсовцы, а на другой, еврейской стороне украинцы и полицаи выгоняют людей из домов и собирают в колонны, нещадно избивая плетьми. Я видел, как женщину с грудным ребёнком на руках украинец хлестал портупеей, а она пыталась прикрыть дитя руками.

 

Мы благополучно пришли в наш старый дом. Лёня и соседи Бобровские нас покормили, но оставить в доме побоялись. Когда стемнело, через дыру в заборе меня и Вову провели в расположенное рядом цветочное хозяйство, где Лёня работала. Лёня уложила нас на ящиках от рассады. Проснулся я от яркого света карманного фонаря. Рядом со мной стояли два полицая, они спросили, кто мы такие. Не сговариваясь, мы ответили, что я сын Леонарды Фердинандовны, а Вова − её племянник. Полиция ещё долго искала в оранжерее спрятавшихся взрослых, но, никого не найдя, под утро ушла. В эту ночь обыски и облавы были проведены во всех близлежащих домах. По слухам, донесла о скрывающихся партизанах жительница нашего двора Соня Ганчарык: она видела, как мы проникали через дыру в заборе в оранжерею. Когда совсем рассвело, Лёня с трясущимися руками проводила нас на улицу, и мы сами вернулись в гетто. Дома все были живы: на этот раз немецкая акция проводилась на Республиканской улице, а наш район не затронула. Как стало позднее известно, все евреи, согнанные в этот день в колонны, были доставлены в район минского пригорода Тучинки и там в течение двух дней расстреляны.

 

Несмотря на подавленное состояние после акции, тревогу за свою жизнь и жизнь близких, надо было существовать и бороться за выживание. Сведения с фронта до нас доходили из немецких газет, которым мы тогда не верили. Нельзя было представить себе, что немецкие войска находятся под Москвой и Ленинградом. Мы считали это пропагандой. Доходили слухи и о партизанах, но связи с ними в гетто не было. Изредка город бомбила советская авиация, и это вызывало у нас большой энтузиазм: своих бомб никто не боялся.

 

И всё же мы, дети, жили своей жизнью. Мы ходили, особенно в своём районе, спокойно. Выше по нашей улице был карьер, откуда до войны брали глину и песок, а за ним − граница гетто. Когда наступила зима и выпал снег, мы стали там кататься на лыжах и санках. С русской стороны тоже спускались дети и катались вместе с нами. Днём я много читал: Пятнадцатилетний капитан, Дети капитана Гранта, Люда Власовская Чарской и сказки − книги, которые мама захватила из нашего старого дома. Как было приятно уйти в мир грёз и хоть на время позабыть о реальности. Вова читал учебники для пятого класса и решал математические примеры. Гуляли мы редко − было холодно, а нас одолевал постоянный голод.

 

Наше относительное спокойствие было нарушено 2 марта 1942 года. Внезапно утром на улице послышались выстрелы, всё ближе к нам. В нашем доме была устроена малина укрытие. На кухне поднималась доска пола, под ней был лаз в подпол, где могли разместиться два-три десятка человек. Но кто-то должен был остаться наверху − закрыть отверстие и положить на это место коврик, чтобы собаки не учуяли запах скрывавшихся. Наверху осталась мама: у неё была справка, что она работает в Юденрате. Почти все обитатели дома вмиг оказались в подполе. Мама опустила доску и накрыла её мокрым ковриком. Почти сразу над нашими головами раздался топот, крики, выстрелы и вопли несчастных, не успевших спрятаться; всё это продолжалось, казалось нам, бесконечно долго, но постепенно грохот наверху затих... Я в полной темноте забился в дальний угол и дрожал: мне казалось, что вот-вот немцы обнаружат нас, бросят гранаты и пустят собак. Так они делали, находя малины, и мы это знали. Но наверху осталась мама, которую я очень любил и не мог представить жизнь без неё. Казалось, прошла вечность, пока доска стала подниматься и в подпол проник свет, но мы не знали, кто наверху, немцы или свои. Наверху была мама, я прижался к ней и заплакал...

 

У крыльца дома лежал старик со смешной фамилией Желток, у него была прострелена голова. На улице было много убитых, и почти все жители соседних домов исчезли. Как выяснилось из найденных впоследствии немецких секретных документов, для сохранения в тайне намеченного мероприятия юденрату было сообщено, что 5000 евреев из гетто будут переселены, они должны быть отобраны юденратом и собраны для отправки... Когда утром 2 марта 1942 г. гетто было окружено, ни один еврей не был представлен юденратом к отправке. Была применена сила, евреи собраны и колонной направлены на станцию Минск-Товарная, где были погружены в состав, и отправлены на станцию Койданово, в 30-ти км юго-западнее Минска. Их выгрузили из вагонов, и под охраной литовцев они были доставлены к траншеям. Всего было расстреляно 3412 евреев.

 

На следующее утро я вышел на улицу. День был солнечный, на белом снегу ярко выделялись кровавые пятна. Трупы убитых сносили в карьер. Теперь на этом месте, в центре Минска, находится памятник Яма. В 1948 году на средства, собранные минскими евреями здесь был установлен скромный обелиск. Это был первый в Советском Союзе памятник погибшим евреям. На нём была выбита надпись на идише и русском о том, что здесь покоятся евреи (а не просто советские граждане), убитые немецко-фашистскими злодеями.

 

И всё-таки и после погрома жизнь в гетто продолжалась. Вове удалось проникнуть в русский район и удачно поменять вещи на пшённую крупу и даже кусок сливочного масла. У меня тоже была маленькая радость: мама дала мне две картошки, чтобы обменять их у немецких евреев на перочинный ножик, о котором я давно мечтал. Я отправился на толкучку у забора, где жили гамбургские евреи. Я стал спрашивать у них федер-мессер, в буквальном переводе − нож для перьев, а они не знали этого слова (у них это ташен-мессер, т.е. карманный нож). В конце концов я получил маникюрный ножик с зелёной ручкой, на лезвии которого было написано Золинген, название знаменитой фирмы. Он потом ещё долго служил мне...

 

Подошёл мой день рождения 12 апреля, который раньше отмечался у нас очень торжественно, приглашались мои сверстники, раздавались подарки. Теперь мы тоже собрались за столом, и Лида сказала, что всего год назад, у нас на столе было полно пирогов, с нами был папа, всё было так радостно, а теперь нет даже хлеба. Но мама достала краюху припрятанного каравая, всем налили сладкого чаю с сахарином, и мы отпраздновали мой первый и последний в гетто день рождения − 10 лет.

 

Наступила весна, и всё очевидней становилось, что немцы планируют полностью уничтожить евреев Минского гетто. Несмотря на то, что рабочие колонны ежедневно под конвоем уходили из гетто на многочисленные предприятия, а вечером возвращались назад, обитатели гетто стали сознавать, что оно просуществует недолго.

(окончание следует)

г. Петах-Тиква, Израиль